Капитаны
О папиных капитанах, которых теперь уж нет, но о которых до сих пор помнит наша семья, хочу рассказать отдельно.
Папа работал в Камчатском пароходстве. Закончил он Дальневосточное Высшее Инженерно-Морское Училище (ДВВИМУ – Дальневосточникам знакома эта аббревиатура). После окончания училища папа год отработал на спасательном буксире «Аргус», во время Американо-Вьетнамской войны, а затем три года исполнял обязанности старшего помощника командира подводной лодки. Придя в Камчатское пароходство, после обязательной в те годы службы в ВМФ, папа успел застать двух старых капитанов, которые были, по его мнению, именно теми людьми, о которых можно сказать: ЛИЧНОСТЬ. Это были совершенно противоположные по характеру и внешности, два старых «морских волка»: Федор Куприянович Курмаз и Леонид Михайлович Лабонин.
Федор Куприянович Курмаз был из той когорты капитанов, которых на корабельный мостик подняла война. Среднее образование, ускоренные курсы и огромная ответственность за судьбы людей и корабля, на плечах совсем молодого парня в те страшные 30-40 годы.
Всю жизнь две верных любви наполняли сердце Федора Куприяновича: любовь к морю и к женщине. Две эти страсти отнюдь не разрывали душу капитана, а мирно уживались в его большом «просоленном северными ветрами» сердце. В отношении к работе, и в поклонении женщине, старый капитан всегда был на высоте. Может быть, именно поэтому он так тепло относился к моей маме – жене своего второго помощника, которая по первому папиному зову, бросая все дела, на перекладных добиралась к нему и в засыпанный снегом маленький порт Теличики, что на севере Камчатского побережья, и в еще более северный Анадырь... А может, это доброе отношение к моей маме было своеобразной данью уважения моему папе? Ведь он – единственный из всего окружения Федора Куприяновича - не подходил ни к одному из определений капитана, делившего людей на две категории: «Варсахуил» - непробиваемо тупой и слабоумный человек; и «Еврэй» - в эту категорию у Федора Куприяновича попадали люди хитрые, когда-либо, в чем-либо обошедшие капитана Курмаза. И если к первой категории Курмаз относился с нескрываемым презрением, сопровождавшимся обильным матом, то ко второй – по-доброму, с усмешкой, а иногда и с легкой завистью.
Поскольку папа пришел в пароходство не «салагой», только что закончившим училище, а бывшим боевым офицером, прошедшим через войну во Вьетнаме, он не был похож на других капитанских помощников, которые были старше его по годам. Он никогда не пытался «влезть под шкуру» капитану и если имел собственное мнение, то был готов отстаивать его невзирая на авторитеты. А получилось еще так, что папа служил на подводной лодке вместе с зятем Федора Куприяновича, так что у старого капитана была возможность узнать, что за человек – сослуживец его зятя. Курмазу понравился мой папа, и Федор Куприянович дал ему рекомендацию на переаттестацию, необходимую для перехода из военных моряков в гражданские. А после - забрал к себе на судно «ревизором», что на морском языке означает – второй помощник капитана.
В команде Курмаза всегда была жесткая дисциплина. И только мой папа – единственный, кто позволял себе иной раз, не стесняясь в выраженьях, возразить Федору Куприяновичу, в тех случаях, когда считал это необходимым. Ведь он – второй помощник капитана – «ревизор» отвечал за все судовое хозяйство. А, может, дело было и в другом: никогда не имевший «любимчиков» на своем пароходе, старый капитан питал какую-то отеческую слабость к молодому, но уже так много повидавшему в жизни «ревизору».
Летом папин пароход выполнял рейсы по Камчатскому побережью, не заходя во Владивостокский порт. Мы жили во Владивостоке. Поэтому для моей мамы единственной возможностью видеть своего мужа – был лишь вариант неотлучно находиться в рейсе, рядом с ним. И Федор Куприянович, понимая это, включал мою маму на лето в состав экипажа, на должность судового медика. К тому времени, когда папа пошел работать в Камчатское пароходство, мама закончила уже четыре курса Владивостокского мединститута. Она «все умела» и ничего не боялась: в первый же день, пока корабль еще стоял на рейде, только успев закинуть сумку с вещами в папину каюту, мама уже оперировала флегмону на ноге дневальной. Забавно вспомнить, но мамина зарплата судового доктора была выше, чем у моего папы – второго помощника капитана. Поэтому, добросовестно отрабатывая свои деньги, мама проводила всевозможные «оздоровительные курсы» для моряков, внедряя в обиход новую по тем временам «витаминотерапию».
Не боявшийся ничего, «кроме триппера и уколов», Федор Куприянович, в благодарность, делился с мамой своими воспоминаниями. Огромного роста, подтянутый, щепетильный во всем, что относилось к морю, капитан Курмаз был о себе весьма высокого мнения. Он отлично рисовал и держался в пароходстве особняком, деля всех окружающих на вышеупомянутые категории.
Во время войны именно его пароход сделал первый рейс в Австралию, тем самым, открыв новую для пароходства судовую линию. В Австралии советских моряков встречали, как героев. Федор Куприянович рассказывал об этом так:
- Пригласили всех нас на банкет. Я - красивый, молодой. Все женщины, конечно, смотрят на меня влюбленными глазами. У них ведь, у австралийцев все мужики жирные, такие же, как наш Михаил Иванович.
Начальник судовой радиостанции, пухленький диабетик Михаил Иванович, 35 лет проработал рядом с Курмазом и во всех рассказах капитана, фигурировавал специально «для контраста». Добродушный Михаил Иванович, при всем уважении к своему капитану, был еще и страшным подхалимом, поэтому не обижался на его шуточки и периодически прерывал Курмаза репликами в роде: «Да, Федор Куприянович, ой, Вы такой красивый были!» «Вы такой мудрый, Федор Куприянович» - и умолкал лишь тогда, когда старый капитан, насладившись похвалой и лестью, давал ему отмашку:
- Да ладно, брось Михал Иваныч. Ну, не урод я был. Конечно же красивый…так вот приходим к австралийцам на банкет, а там – фуршет: всем надо есть, как лошадям -стоя. Мы поднабрались, а тут - танцы. Я, конечно же, выбрал себе красивую такую дамочку, рыженькую. Но они ж - эти еврэи, хитрые...
Мой папа прерывает:
- Какие же они евреи? Это ж австралийцы!
- Да брось ты, что же я, не вижу, что ли? У них вот так вот было: когда дирижер хлопнет в ладоши, надо свою даму отдавать тому, кто впереди, а себе взять то, что тебе подсунут сзади. Так вот, я сразу сориентировался, хотя и принял в тот день «на грудь» изрядно. Я вижу - сзади бабка. Сама старая, а вырез в платье до пупка, и вся в бриллиантах. Так вот, когда этот еврэй хлопнул, я свою рыженькую не отдал, а сделал вид, что, будто, по ихнему, по-австралийски, ничего не понимаю, и выскочил в танце на средину круга. Который впереди танцевал - еврэй, тоже - хотел мою рыженькую, руками мац-мац – но, ррраз и...впустую. А та старая, что сзади, видимо меня жаждала - залопотала недовольно. Но пришлось ей взять еврэя, а я запутался ногами в платье своей партнерши...
- Ну и что? – смеется папа, подзадоривая капитана.
- Что, что? Какой ты, Виталий, нетерпеливый... Запутался я в платье и упал. Вот что.
- Куда упал?
- Конечно, сверху!
- И что?
- Да ничего. Они ж культурные - сделали вид, что ничего не произошло. Я еще сверху слегка попрыгал, свою рыженькую помацал, ей видимо понравилось, смеялась…
Как-то попросил старпом занести Федору Куприяновичу домой пакет с корабля. В те годы с продуктами было трудно, но в судовой артелке всегда можно было купить что-то для семьи. Артельщик по фамиллии Малышко - здоровенный рыжий хохол, постоянно прерывавший речь вставками: «Ото, ж...» - недовольно бросил на палубу корабля объемный сверток:
- Ото, ж! Як проклятий рубав те «грудынки», уси туши переворочав. И чого ему та грудынка нравыця?
Мама с папой подхватили пакет с «грудынкой» и понесли эту ношу домой к Федору Куприяновичу, чья семья тоже жила во Владивостоке. Курмаз встретил их радушно, пригласил на чай. Папа передал ему пакет, а мама поинтересовалась: зачем ему 5 кг грудинки, если его жена - Таисия Федоровна заказывала предварительно мякоти на отбивные?
- Ты, Танюша, глупая, – ответил Курмаз, - Грудинка - это же и есть самая вкусная мякоть.
Тут он развернул пакет и в ужасе застыл: добросовестный Малышко вырубил грудины у всех туш, и перед взором Федора Куприяновича предстали мелко порубленные коровьи ребра, слегка «припудренные» мясом. В те годы коровы отличались особой стройностью.
Федор Куприянович обалдел:
- Виталий, что ты мне принес?
- Именно то, что вы старпому заказали.
- Ну, ладно, он - Варсахуил, но ты-то, куда смотрел?
- А зачем мне смотреть, может, у вас мечта была, кости погрызть?
- Но, я ж сказал «грудинка». Ты ж мужик, должен был понять, что это от слова «грудь» - что у женщины мягкое и сладкое.
- Так, вы бы не камуфлировали, а прямо мне сказали - «нужно вымя», я бы и проследил за тем, что вам артельщик нарубил...
Воспитанный «в духе половой ортодоксальности», Федор Куприянович в 70 лет не мог понять современных изысков и при встрече жаловался моему папе, который к тому времени уже и сам был капитаном:
- Я эту молодежь, Виталий, не могу понять. Распущенные все они какие-то. Вот, как-то вечерком я пригласил буфетчицу на чай. Сидим. Пьем, разговариваем. Вдруг она хвать и в рот...
- Что хвать?
- Тупой ты, что ли? Ну, «это самое». Сам понимаешь...
- Не, Федор Куприянович, я видимо, тупой, - смеется папа, - Как она могла схватить «вот это самое», если, по вашим словам вы «сидели и пили чай»?
- Все тебе разжевывать нужно, - недовольно морщится Курмаз, - Ну, допустим, мы лежали…
- Ну, Федор Куприянович, конспиратор хренов. И что?
- Что, что? Цоп, говорю, прямо в рот и давай смоктить! Я ей и говорю: «Да плюнь ты эту гадость!» Я же привык, чтобы все было, как у людей!

(в следующий раз расскажу про другого корифея - капитана Лабонина)