Капитаны (продолжение)
(начало)

Другой корифей, как я уже говорила, являл полную противоположность "эстету" Курмазу: не только высокий, но какой-то по-сибирски огромный, «дюжий мужик», шумный матерщинник, с кулаками, равными по величине головам "молодых пионеров" - капитан Лабонин не признавал «внешний лоск». По своему пароходу ходил в домашних, войлочных тапочках со стоптанными задниками. На судне у него было две книги для приказов. В одной он всем объявлял выговоры «для строгости, чтоб боялись», а другая книга у него была «парадная» - для всяческих проверочных комиссий.
В семидесятые годы все воспитательные вопросы решал Партком пароходства, который непременно приглашал на все свои заседания капитанов судов, стоявших в тот момент у причала. Однажды, во время обсуждения какого-то моряка, «злоупотребившего алкоголем», капитан Лабонин выступил с воспитательной речью:
- Я так понимаю: меру спиртному надо знать! К примеру, вот захотел ты выпить -ладно, выпил бутылку водки и ложись спать. Хочешь, чтоб на душе было повеселей - две бутылки выпил…А, хер с тобой, наконец три бутылки выпил... но, не напиваться же!!!
Эта блистательная речь, определившая «меру» моряцкой выпивки, стала крылатой, и на Партком Лабонина больше не приглашали.
После очередного конфуза перестали приглашать старого капитана и в президиум собраний. А случилось так: в пароходстве отмечали юбилей победы над фашистской Германией. К радости «партийцев» пароход Лабонина, работавшего капитаном в годы войны, в тот день стоял у причала. Поэтому, Лабонина немедленно позвали в президиум торжественного заседания.
Актовый зал пароходства был украшен кумачом, приехало телевидение, в президиуме собрания сидели, с орденами и медалями, ветераны пароходства. Речь капитана Лабонина, выступавшего перед залом, была заранее известна и отрепетирована для телевизионной съемки. И вот, когда он прочел свой краткий доклад, девочка в красном пионерском галстуке должна была, по сценарию, задать ему вопрос. Подняв руку, пионерка звонко спросила его из первого ряда:
- Товарищ капитан, во время войны вы работали на торговом судне, вас бомбили, вы были беззащитны от вражеских самолетов. Скажите, было ли вам страшно?
Леонид Михайлович, совсем забывший те слова, которые он должен был ответить по сценарию, всплеснул огромными руками и оживленно, радостно ответил:
- Конечно, девочка-пионерочка! Конечно, страшно было! Ведь, если план не выполнишь - на фронт пошлют!!!
Это был позор. И вот, решили в пароходстве торжественно отправить старого капитана Лабонина на пенсию. Принимая у него дела, мой папа удивился - как же теперь Леонид Михайлович будет жить на берегу? Представить его сидящим на лавочке, рядом с другими пенсионерами было просто невозможно! Папа страшно жалел старого капитана, понимая, что без моря тому на берегу не жить...
- А что же делать, Виталий? – Лабонин сокрушенно разводил руками, - Выгнали ведь меня...
- Знаешь что, Леонид Михайлович, а ты к министру поезжай – вдруг посоветовал ему мой папа, - Запишись к нему на прием и скажи, что рано тебя на берег списали. На тебе ж еще пахать можно!
- А, ведь и верно! – тряхнул сединой Лабонин и отправился в Москву.
Там, впервые за много лет, надел на себя Леонид Михайлович парадную капитанскую форму, прикрепил все свои ордена и, отстранив мощной рукой секретаршу, ввалился в кабинет министра.
В те времена министром морского флота был Гуженко. Увидев ворвавшегося к нему Лабонина, он поднялся из-за своего стола навстречу яркой фигуре капитана, а Леонид Михайлович, не тратя времени на приветствия, сразу же ухватил руку министра и, рывком легко прижал ее к столу. После чего, глянув в глаза Гуженко, по-детски спросил:
- Ну, как я тебя?
Министр опешил.
- А эти бляди, представляешь, меня на пенсию списали! Меня! А, ведь, я еще кого хочешь завалю!
Потрясенный министр срочным приказом тут же восстановил старого капитана на работе.
Радостный Лабонин вернулся на свой родной пароход и, встретив моего папу, с благодарностью хлопнул его по стине:
- Ну, Виталий, ты хоть и бывший «вояка», мать-твою-перемать, а иногда дельный совет даешь!
Папа обратно передал дела Леониду Михайловичу, накрыл стол, пригласил старпома и стармеха. И вот, решили они с ребятами на последок разыграть своего старого капитана - не реагировать на его густые маты, а употреблять исключительно утонченные выражения, вроде «будьте любезны», «милости просим», «откушайте сардинок», «превелико вас благодарю»... и вести за столом разговор только «на культурные, возвышенные темы». Леонид Михайлович терпел это застолье и страдал от того, что никак не мог вклиниться в их разговор. Неловко ворочал огромное тело, таращил глаза на своих собеседников и, наконец, на замечание старпома о стойкости ароматов французских одеколонов, радостно выдохнул:
- Ага, а вот и я вам расскажу, про запахи… Поехал я со своими придурками - (это он имел в виду своих взрослых сыновей, один из которых только что стал капитаном), - кучить картошку. Покучили...Сели на пригорок поесть, а Мишка пошел в кусты…. – Тут Леонид Михайлович замялся, соображая, как бы покультурней выразить свою мысль и действия младшего сына? Наконец, нашелся: - Пошел он в кустики.... покакать...да...и насрал там кучу! Так я вам скажу: ТАКАЯ ВОНЬ СТОЯЛА! Ни чем невозможно было перебить!
Ребята рухнули на стол от хохота. А Леонид Михайлович хохотал вместе со всеми, совсем не понимая, что было причиной гомерического смеха? Но старый капитал оглушительно хохотал со своими помощниками, от счастья. Он действительно был счастлив - он снова был У СЕБЯ, СРЕДИ СВОИХ.