об игре на фортепьяно
Я родилась в городе Владивостоке, на самой окраине России, от которой до Японии можно доплюнуть через форточку, а до Москвы нужно девять часов лететь на самолете. Моя мама работала врачом кожных и венерических заболеваний, а папа – капитаном дальнего плаванья: от Владивостока до Камчатки, Чукотки, Анадыря и обратно. Когда папа возвращался домой из рейса, он часто привозил с собой «хвост». «Хвост» - огромная красная рыбина, которую мы укладывали в ванну, чтобы позже порезать ее на балык и котлеты. Рыбина была такой большой, что не помещалась в ванну полностью, и над бортиком задирался ее мясистый, скользкий хвост. Вот почему мы называли эту рыбину "хвостом".
Мы усаживались за стол, но за едой о своей работе обычно рассказывал только папа. Он говорил о вулканах и долине гейзеров, рассказывал о городе Петропавловске-Камчатском, о штормах и снежных бурях, которые наваливались на Камчатский полуостров, как «бык на овцу» и покрывали ее метровыми завалами тугого снега. Мама тоже пыталась иной раз вставить пару слов о своих медицинских буднях, но, когда она начинала: «К нам в госпиталь привезли очень тяжелого больного. Весь в грязных бинтах, язвы гнойные...» - мы откладывали вилки и возвращались к еде только после того, как мама, обрывая свой рассказ, с обидой говорила: «Да, что ж это, в конце концов? Всем можно рассказывать о своей работе, а мне о ней и рта раскрыть нельзя?!»
Еще в детстве я нашла в мамином шкафу красочный атлас с фотографиями, на которых, словно на японских порнографических картинках, у людей были закрыты черными квадратиками лишь глаза, но не груди и гениталии. Насмотревшись на гнойные нарывы пенисов, ягодиц и лица с проваленными носами со страниц этого альбома, я навсегда расхотела стать врачом и продолжить профессиональную династию моих родственников, среди которых все женщины были врачами, а все мужчины – капитанами.
Я стала тележурналистом.
Впервые я «попала в телевизор» еще в четвертом классе, когда хор музыкальной школы, в которой я, в свободное от безделья время, училась играть на фортепьяно, пригласили на телестудию спеть несколько патриотических песен к празднику 7 ноября.
Идея отдать меня учиться в музыкальную школу принадлежала всем моим родным и соседке по лестничной площадке, которая в этой школе работала педагогом по классу фортепьяно. Надо сказать о том, что никто из моих многочисленных родственников никогда не играл ни на каких музыкальных инструментах. Пели в нашей семье много, часто и громко, но только папина мама - моя бабушка Зоя считала, что у нее действительно хороший голос. С годами, рассказы бабушки Зои о ее вокальном мастерстве наполнялись новыми необыкновенными деталями и подробностями. Кроме голоса, бабушка Зоя гордилась своим, единственным в семье, «дворянским происхождением». Папу ее рассказы смешили, и он постоянно обрывал ее прихотливые воспоминания: «Мама, какие мы дворяне? Мы серые, как штаны пожарника!» Но бабушка Зоя в ответ на его издевки лишь поджимала губы и говорила: «О-хо-хо, Виталик... Нет в тебе породы». По ее мнению, «породы» не было так же в ее невестках и во всех остальных наших родственниках.
На старости лет, уже мамина мама, бабушка Маша, решила присоединиться к «аристократическим кругам» нашей фамилии и достала с чердаков своей памяти какие-то пыльные воспоминания о том, что в ее роду кубанских казаков тоже были аристократические корни, на что мама строго заметила ей: «Мама, о каких аристократических корнях можно говорить, если нашу бабушку звали Авдотья Тимофеевна Плошкина?»
В общем, несмотря на сомнительность моей «аристократической родословной», все родственники единогласно решили, что я должна выучиться играть на фортепьяно. Не зря же бабушка Зоя подарила мне старинный инструмент, похожий на черный шкаф-секретер. Именно на нем она когда-то мечтала обучить музыке своих сыновей: моего папу и дядю. Однако у обоих обнаружилось настолько вопиющее отсутствие музыкального слуха, что громоздкий музыкальный инструмент с массивными канделябрами, пришлось накрыть чехлом и убрать в дальнюю комнату с тем, чтобы через несколько десятков лет усадить за него меня и заставить долбить сольфеджио.
Эти музыкальные занятия особенно льстили самолюбию моего папы, который, совершенно не разбираясь в том, что я играла на пианино, тем не менее, строго следил, чтобы я ежедневно тарабанила на клавишах положенные сорок пять минут. Когда я пыталась под каким-либо, надуманным предлогом, увильнуть, мой папа, с сожалением, приговаривал: «Эх, дочь, жаль, что пианино – это не скрипка, а то взял бы ее, и как дал бы тебе по заднице!» То, что папа не разбирался в том, что я играю, позволяло мне ставить на пюпитр инструмента какую-нибудь интересную книжку и читать ее вместо работы над сонатами и фугами. Я нудно водила руками из одного конца клавиатуры в другой, механически, «вслепую», проигрывая от ноты «до» до ноты «си» мажорные и минорные гаммы. Папа терпеливо страдал в другой комнате, пытаясь отвлечься от этого кошмара книжкой или каким-нибудь мелким ремонтом по дому, и лишь изредка стонал: «Татьяна! Ну, неужели тебе больше нечего играть?» Я строго отвечала: «Нет. Мне надо отрабатывать технику». И раскрывала на пюпитре новую страницу «Похождений бравого солдата Швейка».